Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

я

Стариковский Григорий

East of Monticello. Озеро

Торжественное, деревянное
Почти, но лик
Свой зыблет – полупьяное,
Как перемиг

Костров, сыреющих от голода –
Поленьев хлам
И жар их с пеплом перемолоты
Напополам.

Освеченное полномочием
Капустных лун,
Опраленное в червоточие
Гитарных струн,

Щербатых спевок – вздорных, воющих
На все лады,
Вразброд аккорды рылом роющих,
От ерунды

Осипших, но не переспоривших
Молчок воды.




Ирландский бар в Бронксе

Г. К.

Встав на полукруге,
Бьют часы стенные.
Тянут эль пьянчуги -
Дурни записные.

Стулья – на постое,
Но идут вприсядку.
Общего настроя
Ватная подкладка.

Гитарист (не тут-то
Было) то ли бредит,
То ли блеет, будто
Через марлю цедит.

Как Улисс, без доли
Страха, выпьешь эля,
И, быть может, моря
Отхлебнешь, не меря.

Нет, ты станешь рыбой,
Дым сигар – запрудой,
Онемеешь, либо
Поплывешь под спудом

Этих блюд (картофель
И тарелка риса),
И узнаешь в профиль
Самого Улисса.

Приют для душевнобольных детей (Нью-Джерси, 1995 г.)

Слюна, как воск, течет, и немочь –
Не на износ!
Войди и поклонись им, неуч,
Скулящим врозь –
Вползти им в Царствие Господне,
Как повелось.

Сиделочка со стеклотарой
Плывет во двор,
Романс насвистывает старый,
Идет в дозор,
И под халатом в три наката
Телес напор.

Ополоумевшие падки
На рыбий смех,
Оладья эти - их облатки –
Прожженней всех.
Им рай открыт - вползай без стука
И без помех.

Слова свиваются и патлы –
В клубок, в клубок.
Как тень, за ними ходят метлы,
И детский бог
Швыряет их с размаху на пол, -
И кедом в бок.

По шею укатай в рубашку,
Прибей, смири
Да инвалидную коляску
Перемудри,
Когда жгутами крутят руки,
На три – замри!.

Всё к нёбу липнет эта милость, -
В раёк – затак,
Их лица набок завалились -
Язык обмяк,
Их позвонки переломились -
Разжат кулак…

http://samlib.ru/s/starikowskij_g/
свет

Ты не сердись. Ты посмотри в окно...

Ты не сердись. Ты посмотри в окно.
Уже темно. Соседи окна гасят.
И дно двора как океана дно...
И мы на пароходе в первом классе.
Мы вновь плывем в иные города.
Ложись и думай... О движенье в звездам.
Ты у меня не плачешь никогда,
а ты -- поплачь. Порою слезы -- воздух.
Возьми цветок. Я целовал его.
Он, дурачок, завянет на рассвете.
Во мне сегодня тихо оттого,
что я увидел, как печальны дети.
Но ты, ребенок мой, не унывай!
Плывем -- и все. И никакой печали.
Держись меня. Обнимемся давай.
Чтоб волны жизни нас не укачали.

1966




Не хочется нынче ни песен,
ни умных речей принимать,
а хочется встать под навесом
и стебли у ливня ломать.
Чтоб ветром в лицо заносило
огромные капли воды.
Чтоб ливнем тревогу гасило,
чтоб рядом -- промокшая ты.
И чтобы молчанье, молчанье...
Воды клокотанье и мчанье.
А мы чтобы -- вовсе ни звука!
Иначе разлука... Разлука.



Глеб Горбовский
я

Вы ошиблись, прекрасная леди,- можно жить на земле и без вас!

* * *

Еле тлеет погасший костер.
Пепел в пальцах так мягко пушится.
Много странного в сердце таится
И, волнуясь, спешит на простор.
Вдоль опушки сереют осины.
За сквозистою рябью стволов
Чуть белеют курчавые спины
И метелки овечьих голов.
Деревенская детская банда
Чинно села вокруг пастуха
И горит, как цветная гирлянда,
На желтеющей зелени мха.
Сам старик — сед и важен. Так надо...
И пастух, и деревья, и я,
И притихшие дети, и стадо...
Где же мудрый пророк Илия?..
Из-за туч, словно веер из меди,
Брызнул огненный сноп и погас.
Вы ошиблись, прекрасная леди, —
Можно жить на земле и без вас!

<1922>

С-ша Че-й
я

Сочинитель и Разбойник

Сочинитель и Разбойник
Иван КРЫЛОВ

В жилище мрачное теней
На суд предстали пред судей
В один и тот же час: Грабитель
(Он по дорогам разбивал
И в петлю наконец попал);
Другой был славою покрытый Сочинитель;
Он тонкий разливал в своих твореньях яд,
Вселял безверие, укоренял разврат,
Был как Сирена сладкогласен,
И как Сирена был опасен.

В аду обряд судебный скор:
Нет проволочек бесполезных,
В минуту сделан приговор.
На страшных двух цепях железных
Подвешены чугунных два котла:
В них виноватых рассадили.
Дров под Разбойника большой костёр взвалили,
Сама Мегера их зажгла
И развела такой ужасный пламень,
Что трескаться стал в сводах адских камень.

Суд к Сочинителю, казалось, был не строг:
Под ним сперва чуть тлелся огонёк;
Но там, чем далее, тем боле разгорался.
Вот веки протекли, огонь не унимался.
Уж под Разбойником давно костёр погас,
Под Сочинителем он злей с часу на час.

Не видя облегченья,
Писатель наконец кричит среди мученья,
Что справедливости в богах нимало нет;
Что славой он наполнил свет,
И ежели писал немножко вольно,
То слишком уж за то наказан больно;
Что он не думал быть Разбойника грешней...

Тут перед ним во всей красе своей
С шипящими между волос змеями,
С кровавыми в руках бичами,
Из адских трёх сестер явилася одна.
«Несчастный! – говорит она, –
Ты ль провидению пеняешь?
И ты ль с Разбойником себя равняешь?
Перед твоей – ничто его вина!
По лютости своей и злости
Он вреден был,
Пока лишь жил;
А ты... уже твои истлели кости,
А солнце разу не взойдет,
Чтоб новых от тебя не осветило бед.
Твоих творений яд не только не слабеет,
Но, разливаяся, век от веку лютеет.

Смотри! (тут свет ему узреть она дала),
Смотри на злые все дела,
И на несчастия, которых ты виною!
Вон дети, стыд своих семей,
Отчаянье отцов и матерей;
Кем ум и сердце в них отравлены? Тобою!
Кто осмеял, как детские мечты,
Супружество, начальства, власти,
Им причитал в вину людские все напасти
И связи общества рвался расторгнуть? Ты!

Не ты ли величал безверье просвещеньем?
Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облёк
И страсти, и порок?
И вот, опоена твоим ученьем,
Там целая страна полна убийствами и грабежами,
Раздорами и мятежами,
И до погибели доведена тобой!
В ней каждой капли слёз и крови – ты виной!
И смел ты на богов хулой вооружиться?
А сколько впредь ещё родится
От книг твоих на свете зол...
Терпи ж: здесь по делам тебе и казни мера!» –
Сказала гневная Мегера – и крышкою захлопнула котел.